13:24 

Сказки для горчичников. Хранитель Ломского Леса

Gentiane


Сказки для горчичников
автор: Верко́р (наст. имя Жан Марсель Брюллер (Jean Marcel Bruller))
Одесса: Два слона, Вариант, 1992 г.
Перевёл с франц. Михаил Яснов

На титуле французского издания этой книжки написано:
Эрнестина Бурбон
СКАЗКИ ДЛЯ ГОРЧИЧНИКОВ,
рассказанные ею своему сыну
Веркору

Веркор, открывая книжку, пишет о том, что всего-навсего пересказывает сказки, слышанные им в детстве от матери. На самом деле, он проделал куда более серьезную работу: собрав народные сказки провинции Берри, самого центра Франции, откуда вели род его предки, он объединил эти сказки общим сюжетом, да таким хитроумным, что получился настоящий сказочный детектив. Конечно, читатель уверен, что все будет хорошо, но как кончатся сказки, он не знает до самых последних страниц.
Веркор (его подлинное имя Жан Брюллер) — известный французский писатель и общественный деятель. До войны он был художником, а писать начал во время фашистской оккупации Парижа. Его знаменитая книга «Молчание моря» стала символом движения Сопротивления. Начав литературную деятельность как борец-антифашист, он и в дальнейшем остался верен главным идеям этой борьбы — идеям гуманности, добра и красоты мира.
И в книге, обращенной к детям, эти идеи находят своих героев. Три отважных брата, с которыми мы встречаемся в «Сказках для горчичников», — Альберик, Ульрик и Людовик — не только храбры и смекалисты, но прежде всего благородны, и так же, как их родители, Жоффруа и Батильда, готовы всем пожертвовать ради победы любви и добра.



"Когда мне было столько же лет, сколько тебе сейчас, я довольно часто вытворял всякие глупости. Понимаешь? Особенно зимой: стоило мне, набегавшись, распахнуться или постоять на сквозняке, — и я тут же подхватывал бронхит. Это выходило не нарочно, а как-то само собой. Чаще всего — если я не выучу стихи, которые нам задали, или не напишу какую-нибудь письменную работу. Но не всегда простуда была мне на руку. Иногда я заболевал совершенно некстати, когда, например, меня хотели повести в цирк или в кино. Настаивать было бесполезно — ты это знаешь не хуже меня.
Итак, бронхит цеплялся ко мне, как репейник. Я привык, что никак не меньше двух раз за зиму меня укладывали в постель, в тепле и холе, со всеми моими играми, альбомами, цветной бумагой и ножницами. Красота! Мне готовили вкусненькое. На долгие часы оставляли в покое. Конечно, и неприятностей хватало: мерить температуру — утром и вечером! Правда, к этому привыкаешь. Но самое противное — если температура не падала, мне ставили горчичники.
Сейчас они продаются в любой аптеке, но во времена моего детства было не так. Приготовить их стоило большого труда. Мама делала горчичники рядом с моей кроватью, на спиртовке, и я волей-неволей успевал подготовиться к ожидавшей меня пытке, представить ее, так сказать, во всех подробностях.
Сначала в кастрюльке кипятили льняное семя. Получалась густая каша — меня мутило уже от одного ее приторного запаха. Потом кашу остужали, но не слишком, и перекладывали в марлечку. Получалась лепешка; ее температуру полагалось измерять градусником. Но мама просто трогала ее рукой — точь-в — точь прачка, когда она, быстро дотрагиваясь до утюга, проверяет, не слишком ли он перегрелся. Каждые полминуты мама прикасалась к лепешке тыльной стороной ладони и наконец говорила: «Ну все. Готово».
А для меня все только начиналось. Я всегда страшно боялся обжечься и думал: как нетерпелива мама, как она спешит!.. Ну, конечно, лепешка была как огонь! По крайней мере, мне так казалось. К тому же мамины руки привычны к горячему, не то, что моя спина или грудь. Я вертелся в кровати, пытаясь убедиться, что все в порядке. В это время мама посыпала лепешку сухой горчицей — а уж горчица пахла так резко, так кисло, так отвратительно, что и сейчас, стоит вспомнить, я ощущаю этот запах!
Горчица должна была щипать как следует — для того ее и нагревали, чтобы кожа после горчичника становилась красная, как огонь. И вдобавок и сам, своими руками, должен был задрать ночную рубашку до подбородка. Жуткий миг! Но, шлеп! — и безжалостная рука припечатывала горчичник к моей груди. Я хныкал: «Жжется!.. Жжется!..», но не слишком усердствовал, чтобы не лишить себя того, что бывало потом; а то, что бывало потом, вознаграждало за все.
Это была какая-нибудь сказка. Мама рассказывала ее, чтобы отвлечь меня от горчичника, который щипался и жегся — чем дальше, тем сильней. Сказка состояла из нескольких частей — когда очередная часть шла к развязке, горчичник уже припекал по-настоящему, и не было никакой мочи терпеть; тогда мама приподнимала его за краешек и убеждалась, что я уже красный, как рак.
Она осторожно снимала с меня эту лепешку, и всякий раз мне казалось, что вместе с горчичником слезает и кожа, но до этого, конечно, не доходило. Мама проворно стряхивала прилипшие ко мне комочки горчицы и обтирала меня мягкой фланелькой — какое наслаждение для моей горевшей груди!
Так что после долгих приготовлений, после мучительного ожидания мне предстояло лучшее из удовольствий — мамин рассказ; и радостно было думать о завтрашнем горчичнике — ведь он обещал его продолжение.
До чего же были хороши эти сказки! Потому-то я и хочу их тебе пересказать.
Всегда одни и те же, они до сих пор живут в моей памяти. Впрочем, если ты немного знаком с древней историей, то, вероятно, узнаешь в них греческие или римские мифы. Это говорит о том, что сказки моей мамы, а она услышала их от моей бабушки, а та — от своей, и так далее, были, конечно же, народными сказками провинции Берри, ведь мама родилась в семье бедного портного из Сент-Аман-Монрона; так вот, эти сказки пришли из такой глубокой древности, о которой никто уже не помнит. Быть может, из тех времен, когда греческие мореходы высадились в Провансе и основали Марсель. Я это предполагаю, но, право же, ничего не утверждаю: просто так мне кажется.
И, кстати, раз эти сказки такие древние, значит, они всегда нравились и взрослым, и детям, во все времена и во многих странах, пока, наконец, не покорили и меня; я надеюсь, что и ты их полюбишь.
Правда, я не могу рассказать их тебе, как мне — моя мама, пока ты пламенеешь под горчичником, это, знаешь ли, совсем другое дело. Но ничего не попишешь — тем хуже для тебя! Как здорово, когда тебе на грудь или между лопаток кладут горчичник, и он мало-помалу начинает пощипывать, а ты лежишь и шевельнуться не можешь, — как здорово слушать при этом сказку!
Особенно, если ты ее знаешь почти наизусть…
Ну что ж, слушай, а лучше — читай, когда захочешь!"


Горчичник первый. Хранитель Ломского Леса

Gentiane: Тут я опущу вступление к первому горчичнику и сразу перейду к самой истории о Хранителе Ломского леса, но советую Вам дорогие читатели найти и прочитать эту замечательную книгу целиком. Также для любителей аудиокниг рекомендую послушать "Сказки для горчичников" в исполнении неподражаемого Вячеслава Герасимова.
:hi2:

В то время Батильде шел девятнадцатый год. Отец ее был небогат. Однако он вел происхождение от бургундов и был настоящим бароном.
За добрую службу король Гундагар пожаловал ему одно из своих поместий, но такое крошечное, что на доходы с него было не прожить; к тому же за каждый клочок своей земли барону приходилось бесконечно воевать с окрестными сеньорами, отчего он разорялся еще больше. Так что не только добрые феи навещали маленькую Батильду, когда та лежала в колыбели. Были среди них и зловредные. И вот однажды — малышке минуло в ту пору несколько месяцев — родители заметили, что она ничего не слышит. А в те времена уж если кто рождался глухим, поноволе должен был остаться на всю жизнь и немым; тогда еще не умели обучать таких людей речи (специальных-то школ, как сейчас, и в помине не было!). Самое большое, что было дано Батильде, — разбирать по губам, о чем идет речь; но отвечать она могла только жестами. Девочка росла в странном мире без звуков, слов, музыки, без птичьего пения. И все же музыки ей хватало: музыкой стали для нее цвета и краски; это было то, что она слышала, так сказать, глазами. А глаза у нее были такие большие и зеленые, что приводили в восхищение каждого, кто бы на нее ни посмотрел. Глаза эти лучились добротой и умом. И люди жалели девочку от всей души.

Однажды, когда Батильда, совсем еще юная, гуляла по саду, разбитому в замке, мать заметила, что она рвет цветы, но не собирает их в букеты. Девочка раскладывала цветы по земле, подбирая по цвету, однако не голубые с голубыми, желтые с желтыми или красные с красными; наоборот, она так удивительно гармонично смешивала цвета, что, казалось, и вправду возникает музыка. Мать Батильды была потрясена увиденным и, решив, что у дочери глаза и душа художника, купила ей разноцветную шерсть, большой ткацкий станок и обратилась к лучшему ковровому мастеру в их округе, пообещав, что не постоит за расходами, лишь бы он обучил девочку всем тайнам своего ремесла. И самом деле, та схватывала на лету любую премудрость ткацкой работы. И вскоре ее ковры по красоте расцветки и выдумке стали превосходить ковры ее учителя. О Батильде заговорили.
Отовсюду приходили люди, чтобы взглянуть ни ее искусство. Богатые соседи — те, с кеми барон жил в мире, — хотели украсить ее коврами стены своих замков. Взамен они предлагали посуду из позолоченного серебра, золотые чаши, серебряные кувшины для воды и драгоценные камни. Судьба улыбнулась барону благодаря мастерству его дочери. И все же тоска не покидала его; он не сомневался, что дочь останется одинокой вопреки таланту и красоте: кто же захочет взять в жены глухонемую девушку?
Севернее их замка жил один сеньор со своим сыном. У них тоже было большое горе. Однажды, во время охоты на лис, пятнадцатилетний мальчик неудачно упал с лошади, ударился головой о пень — и вскоре ослеп. Юношу звали Жоффруа. Он всегда любил музыку, а после несчастья она стала единственной отрадой его жизни; он играл на разных инструментах и напевал мягким баритоном чувствительные и грустные песни, которые сам же и сочинял. Слава об этих песнях разнеслась по окрестностям, и многие знатные дамы заглядывали в замок послушать певца; барышни вздыхали, глядя на его прекрасное лицо, — но что же поделать, если он слеп?
От людей, ездивших и полюбоваться мастерством Батильды, и послушать его собственные песни, Жоффруа все чаще слышал о молодой ковровщице; и столько добрых слов было сказано о ее красоте и таланте, и столько было говорено о ее несчастье, что сердце юноши дрогнуло. Да, сейчас он слеп, но до пятнадцати лет успел насмотреться на всякие чудеса природы, и когда ему описывали ковры Батильды, юноше они представлялись верхом совершенства. День ото дня он все больше надеялся — и все больше отчаивался: он понимал, что вместе с любовью в его сердце стучится страдание. И вправду, если представить, что в один прекрасный день они бы встретились, то Жоффруа не смог бы увидеть юную мастерицу; Батильда же, напротив, прекрасно сумела бы разглядеть юного певца, но не услышала бы его; он же, в свой черед, услышал бы даже шепот ее губ, но она — то была немой! Так что никогда они не сумели бы заговорить друг с другом и, стало быть, узнать друг друга. Они навсегда остались бы чужими людьми, даже если бы поженились.
Тщетные мечты! И он угасал от печали.
Несмотря на свою беду, Жоффруа любил прогуливаться по окрестной равнине в сопровождении верного пса Обри. И при этом воображение рисовало ему все, что происходит вокруг, — ведь он слышал множество звуков и шорохов; это не дано зрячим людям, которые не развивают слух, нуждаясь в нем меньше, чем в зрении. Слепой юноша различал и тончайшую трель далекого жаворонка, и легчайшее поскри пывание насекомого в траве, и тишайшее прикосновение к камню дождевого червя. В одну из таких прогулок, когда, напряженно вслушиваясь, он брел за своим псом, ему почудился стон. Но Жоффруа не смог понять, откуда шел этот стон Странное дело: стоило пойти в одну сторону, как звук раздавался с другой. Всякий раз, думая к нему приблизиться, Жоффруа замечал, что звук раздается позади него. Бросаясь то вперед, то назад, юноша вскоре сбился с дороги и уже не знал, где он; ни палка, ни пес не могли ему помочь. Наконец Жоффруа нащупал какую-то тропу и пошел по ней, думая, что она ведет в замок.
Но, к его удивлению, Обри вместо того, чтобы бежать вперед, принялся тянуть поводок назад.
— Ну же, пошли! — звал его Жоффруа. — Что с тобой, Обри?
И он стал дергать поводок к себе.
Вдруг послышался отрывистый визг — так визжит собака, если тащить ее за лапу, — а потом поводок рванулся с такой силой, что выскользнул из рук Жоффруа. Он хотел поднять его, но животное убежало.
Долго звал он:
— Обри!.. Обри!..
Пес не возвращался. Как же теперь, одному, найти дорогу домой? Бедняга Жоффруа призвал на помощь все свое мужество, чтобы хладнокровно решить, как поступить дальше.
Теперь его мог выручить только ветер. Юноше помнилось, что, когда он покидал замок, ветер дул в лицо. Быть может, повернувшись к ветру спиной, он найдет дорогу? Жоффруа нащупывал палкой тропу, боясь оступиться, и вдруг снова услышал впереди себя стон, который сильно его озадачил. На этот раз каждый шаг приближал его к цели. Звук становился все яснее и все больше походил на человеческий голос. Это была почти песня, скорее даже молитва, полная тоски. Жоффруа показалось, что дорога пошла под уклон. Это его удивило, ведь он всегда прогуливался по равнине. Юноше стало не по себе, и он хотел уже повернуть назад, но тут мольба зазвучала вновь, и с такой горечью, что Жоффруа не выдержал и сделал еще шаг. Несмотря на недуг, он был смел и любопытен и пошел вперед, осторожно нащупывая землю по сторонам дороги. Но вот и справа, и слева палка наткнулась на стены. Он поднял ее над головой, и она уперлась в потолок. Жоффруа понял, что спускается под землю.
Это и взволновало его, и успокоило. Он, конечно, не знал, куда идет, ко теперь смог бы безошибочно подняться наверх: коридор непременно вывел бы его к месту, которое он покинул. Так Жоффруа продвигался вперед, и стон, похожий на безутешную скорбную песню, звучал все ближе и ближе. Вдруг юноша задел ногой камень — и камень покатился, стукаясь о стены. Когда все смолкло, раздался тревожный голос:
— Кто здесь?
Голос немного дребезжал, и Жоффруа понял, что перед ним старик. При всем желании Жоффруа не мог бы увидеть ни его лица, морщинистого, как сушеное яблоко, ни длинной белой бороды, подающей меж узловатых коленей, ни рубахи, свисающей клочьями, ни, наконец, цепи, тянувшейся от ноги старика к стене пещеры: кругом была сплошная чернота. Впрочем, для Жоффруа эта темень не имела значения, он все равно был слеп. И у него было преимущество перед другими людьми: тонкий слух улавливал малейшее колебание воздуха. По тяжелому дыханию узника юноша окончательно убедился, что это очень старый человек; по шуршанию одежды — что она уже давно превратилась в лохмотья; по металлическому позвякиванию — что бедный старик прикован.
— Кто здесь? — повторил узник.
— Молодой сеньор здешних мест, — ответил Жоффруа. — Но вы, бедняга, вы-то что здесь делаете?
— Увы! — вздохнул старик. — Я горько расплачиваюсь за ошибку молодости. Меня зовут Изамбер, и я был не самым прилежным школяром. Однажды я посмеялся над духом — хранителем Ломского леса: я утверждал, что он не существует, поскольку его никто не видел. И вскоре, когда я с несколькими приятелями охотился в этом лесу на оленя, мой конь понес, я ударился головой о дубовый сук, потерял сознание и очнулся здесь. В темноте я услышал суровый голос: «Эта темница — кара за твои скверные слова, Изамбер.
Не видать тебе свободы, пока не разберешь и не прочтешь, громко и внятно, надпись, что вырезана в камедной стене перед тобой. Ты будешь получать еду и питье, но никогда не увидишь дневного света…»
— Ах, ну как же я мог прочесть эту надпись здесь, где не видать ни зги? Тогда мне было двадцать лет. Теперь, наверное, сто. Я потерял счет времени. Я не вижу, как проходят дни, месяцы, годы. А они идут и идут без конца…
— Бедный Изамбер! — воскликнул Жоффруа.
— Ты пришел спасти меня? — взволнованно спросил старик. — Ты будешь щедро вознагражден за это. Тот страшный голос сказал еще: «Если ты не сможешь прочитать надпись сам и какая-нибудь милосердная душа захочет это сделать за тебя, — ты будешь свободен, а любое желание твоего спасителя исполнится. Но запомни: только одно желание. И знай: если он не сможет прочесть эту надпись, он будет на вечно прикован к стене вместе с тобой!..»
— Я понял, что к моим мучениям прибавляется еще одно, самое невыносимое, — пытка ожиданием. Конечно же, я надеялся. Но кто отважится на такой риск? Я ждал и ждал, но никто не приходил ко мне… Ты первый… — старик удрученно вздохнул и вскричал: — Нет! Это невозможно! — Я не могу, я не смею просить тебя о такой услуге! Ведь в этой темноте ты не сможешь прочесть ни слова и будешь прикован, как я!.. Так что прощай! Прощай! Оставь меня в моей беде! Уходи поживей, пока не поздно!..
Сострадание Жоффруа было так велико, а сердце столь отзывчиво, что он не решился уйти. Он задумался. Конечно, даже самые зоркие глаза ничего не разглядят в кромешной тьме. А не помогут ли ему острый слух и чувствительные пальцы? Ведь кроме чуткого слуха слепые обладают не менее тонким осязанием! Жоффруа не забыл о грозившей ему опасности, но решился и поднял свою палку. Он стал медленно водить ею по стене до тех пор, покуда конец палки не уперся в одну из букв, вырезанных в камне. Еле слышный звук дал понять, что место надписи найдено. Чуткими пальцами Жоффруа сумел определить форму первой буквы, а затем и всех остальных; через несколько часов упорного, ни на что не похожего труда он соединил все буквы в слова. Надпись гласила:

Глупец верит, не разумея
Безумец отвергает, не зная
Ищи истину — обретешь свет


Он прочитал эту надпись старику, и тот голосом, сдавленным от волнения, но тем не менее громко и внятно, повторил ее слово в слово. Оковы тотчас упали, из глубины пещеры налетел ветер и мощным порывом приподнял старика и юношу в воздух; их ноги едва касались земли, и обоих несло, точно палую листву, к выходу из подземелья. Когда они оказались снаружи, узник обернулся, чтобы взглянуть на выход из своей темницы, — но тот бесследно исчез. Изамбер и Жоффруа сжали друг друга в объятиях. Слепой почувствовал, что руки Изамбера сжимают его крепко, с юношеской силой, и, пораженный, вскричал:
— Ты снова молод, Изамбер!
И вправду, борода Изамбера потемнела и укоротилась, кожа стала чистой и гладкой, а ногам вернулась их прежняя гибкость, они так и норовили пуститься в пляс. И тут недавний узник с отчаянием заметил, что его новый друг слеп. Он воскликнул:
— Мой спаситель! Ты вернул мне свободу и молодость, а сам остался слепым! Вспомни, что сказал тот голос в пещере: первое твое желание будет исполнено!
Изамбер нисколько не сомневался, что Жоффруа тут же пожелает стать зрячим. Но тот, в ответ на его слова, покачал головой. У Жоффруа была благородная душа и рыцарское сердце, и сильнее всего на свете он любил Батильду, хотя она об этом и не догадывалась. Громко и внятно юноша произнес:
— Я хочу, чтобы та, которую я люблю, слышала и говорила!
В тот же миг вокруг него поднялся вихрь и засвистел ветер, затем звук стал стихать, и наконец, только эхо прозвучало вдалеке, словно отзываясь на призыв человека. Жоффруа понял, что его желание исполнилось. Он радостно сжал руку Изамбера и попросил отнести его в замок.
А в это время в нескольких лье от них, в своем замке, юная Батильда, как обычно, ткала большой ковер. На нем, окруженные цветами и птицами, сражались лев я единорог.
Дрова потрескивали в высоком камине, в церкви звонили колокола, славки, иволги и коноплянки щебетали у окна, но девушка ничего этого не слышала, и мать глядела на нее, как всегда, с нежностью, полной восхищения и грусти. Вдруг Батильда резко вскочила и в ужасе закричала, схватившись обеими руками за голову, словно от нестерпимой боли.
Мать бросилась к дочери, которая металась по комнате, прижав ладони к ушам и ничего не видя вокруг.
— Что с тобой? Что с тобой, доченька? — испуганно повторяла женщина, прижав ее к себе.
Но бедная Батильда была немой: как могла она ответить, что внезапное нашествие в ее беззвучный мир множества шумов и голосов повергло ее в панику? Она растерянно издавала какие-то невнятные звуки, раз от разу все тише и тише, словно свыкаясь с ними; наконец она неуверенно отняла одну руку от уха, склонила голову, как будто приготовилась слушать, и робкая улыбка коснулась ее губ, постепенно превращаясь в счастливый смех. Она опустила другую руку, выскользнула из материнских объятий и бросилась к окну, где во все горло распевали синицы и зяблики. Затем девушка повернулась к матери. Она не могла сказать: «Я слышу! Звонят колокола, поют птицы, шумит ветер!» Но лицо ее, счастливое и восхищенное, говорило красноречивее любых слов, и мать Батильды, упав на колени, возблагодарила Небо за чудо. Откуда ей было знать, что это Жоффруа, обратившись к хранителю Ломского леса, пожертвовал своим счастьем ради ее дочери.
Невозможно описать ликование Батильды, с которым она, что ни день, открывала для себя мир слов и музыки; девушка была сообразительна и вскоре научилась понимать на слух то, что раньше могла прочесть только по губам. Она быстро выучилась говорить и думала только о радостях, выпавших на ее долю. Но мало-помалу, сама не зная почему, Батильда загрустила, словно почувствовала, что своим счастьем обязана чужому горю. Теперь, когда соседи собирались полюбоваться коврами, она все чаще слышала имя одного юного синьора — говорили, он замечательно поет, аккомпанируя себе на цитре, но бедняга слеп! Вскоре она преисполнилась глубокого сострадания к незнакомцу и захотела его послушать. Батильда легко уговорила мать сопровождать ее, и вот однажды, добравшись верхом до замка Жоффруа, они смешались с толпой слушателей, ожидавших в большом зале выхода музыканта. Разумеется, все обратили внимание на Батильду — ту самую, которая ткет такие прекрасные ковры! — и дамы стали перешептываться, повторяя ее имя. Услышал его и юный Изамбер. Он сел в кресло позади девушки, не сказав ей ни слова.
Когда появился Жоффруа, его лицо показалось Батильде мужественным и благородным, а темные незрячие глаза юноши — самыми красивыми на свете. Едва он запел, Батильда ощутила такую нежность и одновременно такую печаль, что готова была разрыдаться. В этот миг Изамбер наклонился к ее уху и прошептал, что Жоффруа уже давно мог стать зрячим, если бы не его любовь к ней, Батильде. Ошеломленная девушка потребовала, чтобы он немедленно объяснился. И тогда Изамбер поведал ей свою историю и рассказал о том, как Жоффруа спас его и освободил и как, вместо того, чтобы вернуть себе зрение, предпочел, чтобы Батильда обрела слух. Можешь себе представить, как она была потрясена, услышав этот рассказ!
Ей и подумать было страшно о необходимости представиться Жоффруа. Она поспешно покинула замок. Вконец растерянная, девушка вернулась домой. Всю ночь она не сомкнула глаз и решила любой ценой возвратить Жоффруа зрение.
Утром она оседлала лучшего коня и отправилась в Ломский лес. Это был храбрый поступок: лес кишел волками и другими дикими животными. Но любовь не страшится смерти, а мужество заставляет смириться даже свирепых зверей. Никто из них не осмелился тронуть наездницу, пока она, повторяя про себя рассказ Изамбера, скакала что есть мочи сквозь чащу и кричала во весь голос:
— Старый хранитель Ломского леса! Если ты существуешь, отзовись!
Батильда надеялась, что эти слова его разгневают, и хранитель волей-неволей даст о себе знать.
Но время проходило, a ответа не было. И вот, когда она проезжала под ветвями необъятной ели, огромной, как крепостная башня, и такой высокий, что ее верхушка терялась в облаках, вдруг, точно из-под земли, раздался оглушительный голос:
— Кто здесь осмелился оскорблять меня?
Батильда остановила коня и, подняв глаза, увидела между громадными ветвями нечто напоминающее зеленую бороду — вокруг черного дупла, похожего на рот.
— Хранитель! — воскликнула она. — Я не хотела тебя оскорбить. У меня к тебе всего лишь смиренная просьба. Мне кажется, ты совершил две ошибки…
— Я? — удивился голос.
— Во-первых, ты из-за пустяка целых сто лет продержал в пещере бедного юношу, вина которого невелика…
Батильду прервал громовой хохот.
— Во-первых, он там пробыл не сто лет, а всего сто минут. Это я сделал так, чтобы каждая минута казалась ему годом. Я наказал его ему же на пользу: пусть учится думать прежде, чем говорить, и не утверждает того, чего не знает. Выходит, я был прав, и он уже начал исправляться. А во-вторых?
— Во-вторых, — продолжала Батильда, — другой юноша спас его. В награду за это ты обещал исполнить одно его желание. Юноша слеп, но ничего не попросил для себя. Ты не должен был его слушать. Ты обязан был вернуть ему зрение.
— Что же он пожелал? — спросил голос.
— Это не столь важно, — ответила Батильда.
Вновь раздался хохот.
— Как будто я не знаю, что он попросил наделить тебя слухом! Теперь ты слышишь. Так неужели ты по-прежнему несчастна?
— Да, — сказала Батильда, — я была счастлива, но с тех пор, как увидела Жоффруа и услышала его голос, жить мне стало горше прежнего.
Хранитель Ломского леса был суров, но сердце у него, как водится, было доброе и горе Батильды его растрогало. И он решил испытать ее.
— Согласилась бы ты снова оглохнуть, чтобы Жоффруа прозрел?
— Да! — без колебаний ответила девушка.
— Что ж, храбрости тебе не занимать! Если так, срежь кусочек коры с моего ствола. Не опасайся, ты не причинишь мне вреда. Возьми кору с собой. Свари на меду бруснику, терн и дикую малину. Затем брось туда кору и снова все провари. Дай это питье слепому, и выпей вместе с ним сама. Всей душой пожелай, чтобы к нему вернулось зрение. Тогда он прозреет, а ты снова оглохнешь.
— Я все сделаю, — сказала Батильда, — однако разреши возразить: так будет несправедливо.
— Почему?
— Ведь если я опять оглохну, получится, что ты не исполнил желание Жоффруа.
— Верно, — ответил голос, — но тут я бессилен. Я всего-навсего хранитель этого леса, скромный подданный Хранителя Всех Лесов; мои возможности ограничены: я могу исполнить только одно желание в награду за одни мужественный поступок. И если ты хочешь, чтобы Жоффруа прозрел, а ты слышала бы по-прежнему, нужен еще один, третий, смельчак, готовый пожертвовать всем ради вас обоих. Иначе ничего не выйдет.
Конечно, для бедной Батильды такое условие было слишком жестоким, но куда невыносимее сознавать, что она слышит ценой слепоты Жоффруа! Девушка приблизилась к еловому стволу и срезала с него кусочек коры.
— Так, — раздался голос. — Теперь запомни: я могу исполнять желания в награду лишь за бескорыстные поступки. В противном случае любое желание обернется против того, кто его загадает. Берегись: если в последний миг ты отступишь, заколеблешься или в глубине души пожалеешь о затеянном, ты рискуешь навлечь большую беду и на Жоффруа, и на себя. Так что подумай хорошенько! А теперь прощай и будь отважна.
Это мрачное предостережение повергло Батильду в дрожь, но, полная решимости, она отправилась в замок, собирая по дороге бруснику, терн и малину. Тотчас по возвращении она сварила на меду ягоды и кусочек еловой коры. Питье было готово. Теперь осталось самое трудное: дать его выпить Жоффруа и одновременно выпить самой.
Батильда вспомнила, что иногда, в перерывах между песнями, юный певец пил воду, чтобы голос звучал лучше. Первым делом следовало уговорить мать еще раз посетить замок Жоффруа — это не составило большого труда. Разумеется, свой план Батильда хранила в тайне от матери, которая воспротивилась бы ему всеми силами.
И вдруг, когда они уже ехали к замку, та спросила:
— Что за серебряный кувшинчик у тебя на поясе?
— Брусничная вода, — ответила Батильда. — Прошлый раз было душно, а мне так хотелось пить!
— Это ты хорошо придумала, — одобрила мать. — Дашь и мне немного!
Бедняжка Батильда совсем опечалилась: она не могла отказать матери, но если бы та выпила напиток одновременно с ней и Жоффруа, к чему бы это привело? Вдруг бы она, ее матушка, ослепла или оглохла? Всю оставшуюся дорогу девушка трепетала от страха, еще и еще раз спрашивая себя, как поступить, и с ужасом чувствуя, что мужество ее покидает.
Тем не менее она все думала и думала, пока наконец не нашла верный, как ей показалось, способ избавить мать от страшного риска. Для этого и для того, чтобы ей самой выпить одновременно с Жоффруа хотя бы глоток напитка, нужен был сообщник. Батильда выбрала на эту роль славного Изамбера, которого надеялась вновь повстречать в замке. И впрямь, к ее большой радости, с первого же взгляда она заприметила его в толпе приглашенных. Она незаметно подозвала юношу и, тихо поведав ему о встрече с хранителем Ломского леса, поделилась своим планом; Изамбер взволнованно обещал сделать все, о чем она просит. Да только не признался, что, пока она рассказывала, он и сам кое-что надумал…
Батильда увидела, как Изамбер наливает приготовленное ею питье в кубок, предназначенный для Жоффруа. Затем он принес еще два кубка — один для нее, другой для ее матери. Но девушка не заметила четвертый кубок, который Изамбер приготовил для себя.
Вскоре появился Жоффруа. Он почтительно приветствовал собравшихся и запел, аккомпанируя себе на цитре. Батильда почувствовала, что мужество опять ее покидает. Она подумала: «Вот чудесный голос, который я никогда больше не услышу!..» Ей стало совсем не по себе, и она чуть не вылила вон брусничный напиток.
Это было бы ужасно. Хранитель Ломского леса предупреждал: если она в последний миг начнет колебаться, ее желание не исполнится, а их обоих, ее и Жоффруа, постигнет страшное несчастье. Между тем юноша уже спел три-четыре песни, все горячо аплодировали, и певец протянул руку к наполненному кубку. Батильда сказала себе, что, если она со всей решимостью не выпьет сейчас вместе с ним, Жоффруа до конца своих дней не увидит солнечного света. Силы к ней вернулись. Твердой рукой она плеснула из кувшинчика в свой пустой кубок и в кубок матери, который та ей протянула. Жоффруа поднес кубок к приоткрытым губам. Девушка повторила его движение. В тот же миг сзади, как было условлено, резко поднялся Изамбер и неловко, словно невзначай, толкнул мать Батильды; кубок ее накренился и напиток полился на пол. Тут и произошло то, что задумал Изамбер, не предупредив Батильду: проворно и на этот раз очень ловко он подставил свой кубок, так что ни капли напитка не пропало, и, не мешкая, поднес его к губам. Жоффруа пригубил свой кубок. Батильда одновременно с ним отпила глоток и, собрав все силы, сказала про себя: «Пусть я снова оглохну, но Жоффруа прозреет!» В то же время благородный Изамбер осушил свой кубок и прошептал: «Да минует горе прекрасную Батильлду! Я готов оглохнуть, чтобы слух не покинул ее!» И оба застыли в томительном ожидании.
Жоффруа, допив кубок, запел следующую песню. И тогда желание Батильды и желание Изамбера исполнилось: внезапно наступила полная тишина.
Каждый из них решил, что уже лишился слуха. На самом же деле Жоффруа вдруг оборвал пение. Он так побледнел, так широко раскрыл глаза, что слушатели вздрогнули: все подумали, что ему стало плохо. Когда же он с криком радости опустился на колени, и взгляд его, обращенный к Небу, ожил, все поняли, что к юному певцу внезапно вернулись зрение. Все бросились к Жоффруа — сколько было объятий, поздравлений, восклицаний и cмеха! Один Изамбер не смел присоединиться к общему веселью: он решил, что просьба eго была тщетной, и прекрасная отважная Батильда снова утратила слух. Но едва она обернулась к нему, он прочел в ее взгляде радость и изумление. Батильда бросилась к матери, плача от счастья, и тогда Изамбер понял, что все надежды исполнились и каждый мужественный поступок, как то и предрек хранитель Ломского леса, был вознагражден по заслугам.
Жоффруа и без подсказки нашел среди девушек свою любимую. Она показалась юноше прекраснее всего, что рисовало ему воображение. Он тут же попросил у матери Батильды руку дочери, и ему не было отказано в этой просьбе. Несколько дней в замке Жоффруа продолжались свадебные празднества и пиры.
И поскольку Жоффруа и Батильда не уступали друг другу ни в доброте, ни в благородстве, они прожили долгие годы в любви и согласии. От их союза родились трое сыновей — Альберик, Ульрик и Людовик.

запись создана: 03.03.2015 в 14:34

@темы: сказки

URL
   

Там, где цветет горечавка

главная